Крым — любовь моя

canyon-001

Автор: Татьяна Беликова

Крым – место совершенно особенное. Самое красивое побережье ? – Нет. Есть берега и поэффектней. Самое синее, самое ласковое море? -Нет, конечно. Есть в мире такие места — и на Средиземноморском побережье, и на Мальдивах, и много еще где. И там не задует ледяная «бора» , «норд-ост, самый проклятый ветер на Черном море.»

Пожалуй, Крым – это одно из немногих мест в мире, где образовался, сгустился такой богатый и мощный невидимый культурный слой. Конечно, тавры, киммерийцы, скифы, древние греки, сарматы, римляне, гунны, авары, болгары, хазары, славяне, печенеги, половцы, караимы, монголы и крымские татары, итальянцы и турки оставили свой след в крымской земле; и тот культурный слой, с которым работают археологи вполне осязаем и видим. Но после присоединения в 18 веке к России этого романтического уголка земли Древней Тавриды, связанного с именами Гомера, Страбона, Еврипида, Овидия. сюда потянулись ученые и путешественники, писатели и художники. Крым рисовали Айвазовский, Куинджи, Волошин… Его воспевали в своих стихах Пушкин, Мицкевич, Бальмонт, Пастернак, Цветаева, Волошин, Мандельштам. В Крыму и о Крыме писали Горький, Куприн, Чехов, Лев Толстой…

Но, по-моему, человеком, которого Крым целиком, полностью и навсегда пленил, был Константин Паустовский. Паустовский не только отдал свое сердце Крыму, он умудрился сделать так, что Крыму отдали свои сердца и люди, никогда в Крыму не бывавшие. Как он это сделал? Магией простых, точных слов, магией своей любви. Очевидно, он владел волшебным кристаллом, через который он видел то, что можно увидеть только сердцем.

Paustovskiy-1966-1

Вениамин Каверин, Маргарита Алигер, Константин Паустовский, его сын Алексей, Виктор Некрасов. Ялта. 6 июня 1966 г.

 

Читайте то, что он написал, и вы полюбите Крым так, как полюбила его я, ни разу в жизни не увидев.

«Я был в Севастополе мальчиком, когда мы всей семьей ехали из Киева в Алушту. Белый Севастополь медленно плыл нам навстречу. Он встретил наш старый пароход полуденным пушечным выстрелом и голубыми крестами Андреевских флагов. С тех пор я не мог забыть этот город. Он часто мне даже снился – залитый отблесками морской воды, маленький, живописный, пахнущий водорослями и пароходным дымом…

чб

 

… В тихой синеве рассвета открылась передо мной древняя земля: вершины гор, освещенные зарей, шумящие по гальке прозрачные речки, чинары и магическое свечение неба там, вдали, куда мчался поезд, оставляя за собой длинное облако нежнейшего розового пара.

За окнами было видно ущелье, желтая карстовая котловина, заросшая колючим кустарником. По ней шла дорога в пещерный город Чуфут-Кале.

tass_1644175_opt

«Что за жизнь!» – подумал я, сидя на терраске. Фуксии в вазонах свешивали над скатертью свои черно-красные цветы. Я жаждал разнообразия. И вот оно сбывалось. Я не понимал, что это такое – пещерный город, пока не увидел отвесный желтый утес, изъеденный, как сотами, множеством окон.

PA118210   PA118118  PA118420

По крутой тропе я поднялся на этот плоский утес и сразу попал в такую древность, что она казалась неправдоподобной. В желтых от лишаев известняках были вырублены глубокие дороги. Тяжелые колеса выбили в них колеи. Низкие входы вели в пещерные дома. По алтарю маленькой подземной базилики бегали ящерицы.

Кто вытесал этот город? Никто мне не мог объяснить этого. Вокруг не было ни души.

Ковры крошечных лиловых цветов покрывали все свободные клочки каменистой земли между скалами. Солнце садилось. Его медный диск заливал горы зловещим заревом.

Невиданный этот пожар вечера становился с каждым мгновением резче, грубее. Он разгорался до последнего накала, чтобы потом мгновенно погаснуть.

Так и случилось. Солнце зашло, и тотчас зашумел в терновнике холодноватый ветер.

Поезд пришел в пять часов утра.

… Я не отрывался от окна. Когда же я наконец увижу море? Уже светало. Гремели отвесные каменные выемки. Из них поезд сразу выносило на легкие звенящие мосты над ущельями. Потом вагон швыряло вбок по крутому закруглению. Мелькал откос, покрытый желтыми цветами. Летала мимо кудрявая листва виноградников, и снова врывался глухой гром выемки. Рваные скалы проносились так близко от стенок вагона, что опасно было высунуть руку.

После туннелей сразу, со всего маху ударила в лицо зеленоватая вода и помчалась, изгибаясь и уходя в сухую мглу, обширная Северная бухта.

За окнами все было неподвижно. Но поезд шел, и потому казалось, что звенит, качается и сверкает все, что было снаружи, – черные шхуны, валявшиеся килем вверх на берегу, серые крейсера, длинные миноносцы, бакены, флаги, брандвахты, мачты, черепичные крыши, сети, сваи, акации и вспышки колючего огня на береговой гальке – отражения солнца в консервных жестянках.

А потом в струящемся дыму открылся амфитеатр города, покрытого как бы бронзовым налетом славы.

Поезд, шипя тормозами, смело врезался в путаницу уличек, спусков, дворов, лестниц и подпорных стен и остановился наконец около нарядного вокзала.

Мне пришлось видеть много городов, но лучшего города, чем Севастополь, я не знаю.

Всем существом я ощущал в этот январский день ласковость юга, мягкость
его воздуха, его приятную сырость.
Севастополь! Я был в нем в детстве, потом во время первой мировой войны
и вот сейчас, в пору голода и опустошения. Каждый раз он являлся передо мной
совершенно новым, непохожим на прежний.  Я приезжал в него много раз,
жил в нем и полюбил его, как свою вторую родину. С ним было связано много
воспоминаний, много горя и радости.

Меня поражало то обстоятельство, что даже легкое прикосновение
человеческой руки к благословенной севастопольской земле создавало
привлекательные вещи: причудливые переулки, каменные лестницы, тонущие в
глициниях, уютные повороты дорог, стремительную игру солнечных вспышек в
стеклах домов, балконы, где греются маленькие зеленые ящерицы, полумрак и
полусвет кофеен, их вывески, похожие на детские картинки, намазанные густой
акварелью.
Севастополь никогда не был для меня городом вполне реальным и
будничным. Иногда мне казалось, что он скучнеет, сереет и теряет живописные
приметы. Но тут же размах морского горизонта за окнами или запах копченой
султанки возвращали меня к действительности — к Севастополю, разбросанному,
как пожелтевшая от древности мраморная россыпь на берегах индиговых бухт, к
шуму его флагов, к магниевым искрам маслянистой волны, запаху роз и
помидоров, к пришедшему издалека навестить Севастополь ветру Эгейского моря
с его свитой розовых высоких облаков.»

230038933

«Есть города, где рука сама тянется к перу. Таков Севастополь зимой. Пустынность его приморских улиц, какая-то прозрачная, хрустальная зима… синий свет неба и бухт… целительный и солоноватый воздух, гул штормов и ржавая листва акаций, молодые моряки и философы-лодочники, добродушие и весёлая простота его обитателей — всё это проветривает голову, даёт крепкое биение крови, даёт то свежее и радостное настроение для работы, которое по старинке было принято называть вдохновением».

А вот севастопольская осень. «Город был полон осеннего сверкания. По утрам оно качалось над бухтами голубым серебряным дымом, в полдень оно поднималось к зениту жёлтым огнём, а вечером, окрашенное золотом облаков, оно долго боролось с блеском сигнальных фонарей, зажжённых на рейде».

    7

Старый Севастополь был очень живописен. «В нем были явственно видны черты морского города, морской крепости, стоянки флота. Даже на улицах, удаленных от моря, все напоминало о нем — якорные цепи вместо перил, ракушки, трещавшие под ногами, мачты с шумящими по ветру флагами, особая приморская архитектура домов из ‘инкерманского’ выветренного камня и лестницы — ‘трапы’, соединявшие его нагорные улицы. Морская поэзия здесь становилась жизнью, реальностью, бытом. Улицы, запруженные в сумерки матросами с кораблей, белизна одежды, скромное золото, разлетающиеся по ветру ленточки бескозырок, синие громады крейсеров, дым, визг сирен, сигнальные огни, плеск воды, взмахи прожекторов, крики лодочников, смех, песни — все это, смягченное южным вечером, давало ощущение приподнятости и праздничности».

13    1409031602_18  Kreschatyi-park-v-1960

 

Повесть «Черное море» написана Паустовским в Севастополе и целиком ему посвящена. Константин Георгиевич хотел поселиться в Севастополе. Но были советские времена. Не позволили. В последней, предсмертной записке он продиктовал свою волю: «За выходящее (в то время) третье собрание сочинений, — писал он, — купите Тане (его жене) в ее любимом Севастополе домик, чтобы с ней жили в нем прекрасные люди, друзья».

Он хотел быть моряком, но не получилось, подвело здоровье. Он хотел быть севастопольцем – не дали. …Севастополь-город военный, ощетинившийся военными памятниками и обелисками. В этой судьбе не нашлось пока приличествующих мест Пушкину, Толстому, Чехову, Грину. Паустовский оказался не первым в ощущениях прохладного к себе отношения со стороны Севастополя.

Дом-музей Паустовского. Старый Крым.

 

0_11538b_4d06092f_XL  0_115378_8805cd75_XL  

k-paustovskij-1    dom-paustovskogo8

 

Крымские мотивы  мы найдем в его  произведениях «Романтика», «Блистающие облака», «Дым отечества», «Черное море» и автобиографическом шестикнижии «Повесть о жизни». Крымской темой наполнены рассказы «Морская прививка», «Парусный мастер», «Бриз», «Черноморское солнце», «Песчинка». Феодосийские впечатления легли в основу рассказов «Потерянный день», «Робкое сердце», коктебельские отражены в «Умолкнувшем звуке», «Синеве», «Встрече».



Booking.com


3 комментариев в “Крым — любовь моя

  1. Карелия словно последнее райское место перед Концом Света. Если не считать Крым, где я тоже прожила целую неделю в палатке.

  2. Много хорошего слышала о Крыме, но ниразу не была. Мой муж как то предложил давай сьездим в отпуск в Крым может и правда в следующем году не ехать в Турцию, а лучше в Крым! Вы так интересно рассказываете о нем.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *